Владислав Цивилин поделился воспоминаниями о Чистопольском часовом заводе

О своём опыте он написал книги «Время жить» и «Вопрос времени». Что это значило — «градообразующее предприятие»? Как существование завода сказалось на жизни города? Как участвовал в этом сам В. В. Цивилин? Мы попробовали осветить эту большую тему не в книге, а в короткой беседе.

— Владислав Валентинович, вы были директором Чистопольского часового завода с 1986 по 2010 год, в разные периоды жизни государства. А как начался ваш трудовой путь?

— Я ещё когда учился в школе, на каникулах подрабатывал слесарем, обжигал кирпичи. А с 1968 года, учась на вечернем отделении КАИ, работал инженером-конструктором. Это было очень интересно, потому что много оборудования, которое мы получили во время пересылки завода, пришло в негодность, и нужно было делать запчасти, создавать чертежи. И мы этим занимались. Так я в 1970-м году досрочно защитил свой диплом в КАИ, потому что, имея практику на заводе, всё уже знал. А когда вернулся, меня поставили начальником станкостроительного участка. Хотя на тот момент я ещё не был в партии. Раз обратился — а мне секретарь парткома Шаронов говорит: «Мы уже перевыполнили план».
Затем вышло новое постановление, что не служившие в армии ребята с высшим образованием на год должны идти в армию. Я Ленинград, Калининград уже видел и выбрал Дальний Восток. Мне говорят: «Правильно сделал, тринадцать суток будешь только в поез­де ехать». Определили меня в Морскую инженерную службу. Занимались ремонтом военных кораблей, подводных лодок, строевой никакой не было. И когда удалось попасть в отпуск домой — вернулся потом в часть с чистопольскими часами, подарил тому, другому…
Когда после армии вернулся на завод, главный инженер Николай Васильевич Окунцов говорит: пойдём к Алексею Петровичу Михайлову, директору завода. Устроили меня сперва технологом, а после Нового года — начальником ремонтно-механического цеха. Там и отец мой работал. Отец мой был высокой квалификации, ремонтировал швейцарские расточные станки. Так вот когда я полгода поработал — понял: в вытрезвителе полно народу с нашего цеха, в соцсоревновании не участ­вуем… И сделал стеклянные двери в комнатах, за ними бутылку просто так не достанешь. Отец меня тогда покритиковал — сказал «ты что из нас телевизионщиков сделал?!». Вот так я потихоньку входил во все дела завода, ведь в каждом цеху была ремонтная бригада.

И очень я близко принимал к сердцу то, как тяжело было всё сюда перевезти, выгрузить, в мороз — и мужики работали, и женщины. И в 1942-м году уже выпустили первую партию изделий, нужных для фронта! Для меня было важно, чтобы этим людям, которые так работали, сделать легче жизнь. Это сейчас, если тебе нужно что-то сделать, присылают «Газель» с электриками, которые полчаса покурят, пять минут поработают. А те — пешком, с лопатами…

— И вы начали развивать строительство?

— Строительство новых корпусов, конечно, началось до меня, в 1962-м году. И когда строили — кирпича не хватало, делали свой кирпич, железобетон… с трудом — но двигались. А потом надо было решать вопросы с жильём. И когда я стал начальником ремонтного цеха — на лодке часто мотался и хорошо познакомился с директором леспромхоза «Берсут». Они нам отдали площадь под пионерский лагерь «Черепашье» и помогли лесом. И мы из этого леса сделали семь домов барачного типа, каждый дом на три квартиры. Потом эти дома мы разобрали и перевезли в Галактионово.

Очень здорово приходилось работать не только на завод, но и на город. Строим жилой дом — пять-шесть квартир отдавали не «часовщикам», а другим чистопольцам. Котельные, свет — всё делалось для всего посёлка, по сути — для города. Построили общежитие на 600 мест, чтоб оставлять здесь молодёжь. И здорово начали строительство жилья.

Больница у нас была очень маленькая, в жилом доме. Чтобы как-то выправить дело, мы даже заставляли врачей ходить с осмотром по цехам. И вот когда начали строить больницу — решили делать четырёхэтажную, хоть по проекту она была трёхэтажная. Решили, что на первом этаже делаем поликлинику, а на других этажах лежат больные. Больницу построили четырёхэтажную, а труба в котельной при ней была рассчитала на трёхэтажную. И пришла на нас жалоба! Это маленькое замечание привело к требованию сносить этаж. Но мы сносить не стали, просто подняли трубу.

Наконец, не хватало нам института. Я, конечно, знал, что молодёжь надо оставлять в Чистополе. Значит, надо открывать филиал вуза, чтоб имели возможность учиться. Поехал я к Рыжову, ректору Московского авиационного института. Договорились, что они приедут к нам в Чистополь, мы их хорошо приняли, всё оплатили. Но они всё равно филиал «в этой деревне» открывать не захотели. И я тогда полетел в Москву, к министру высшего образования Ягодину. Как подступиться — не знал, но, к счастью, прочитал в свежем номере газеты его доклад. Пришёл я к нему, секретаршам подарил два букета роз, чтобы меня на десять минут пустили. Захожу — дарю хорошие наши часы и начинаю излагать то, что прочитал в его докладе. Ну, он был доволен, что мы с ним мыслим одинаково. Сказал, что Рыжов нам не нужен, и позвонил ректору КАИ Дегтярёву. Так в Чистополе поя­вился филиал КАИ.

— Это 1987-й год. А вы ведь были директором с 1986-го? Как вы стали директором?

— Когда Алексей Петрович Михайлов ушёл на пенсию, Николай Васильевич Окунцов стал директором, а главным инженером поставили начальника ОТК Булычёва. Он в командировки не любил ездить. А как без командировок? Я тогда уже работал главным механиком. И на всех совещаниях приходилось мне выступать, в том числе в Москве. Так я со всеми познакомился. Одному привезёшь талоны на бензин, другому — нашу хорошую гимаевскую водку. Так удавалось добиваться, чтобы у нас тут строительство не прекращалось. Ну и Григорий Григорьевич Полющенков уважал меня. Когда он ушёл, на место первого секретаря Горкома пришёл Валерий Дмитриевич Стекольщиков. Мы с ним врагами не были, но крепко разошлись, когда строили новый район, и он там решил строить девятиэтажки. По проекту было три девятиэтажки. Мне эта идея не нравилась, я представлял, как их потом обслуживать, как подключать коммуникации. Одну он успел достроить, а потом уехал в отпуск, и мы превратили девятиэтажки в пятиэтажки. А главное, площадок вокруг домов было очень мало, тесно там было. Я ему говорил: «Валерий Дмитриевич, как же ставить машины?». А он мне — «Какие машины? Где ты видишь столько машин?!» И теперь там мало места, проезжать узко.

— Что вы думаете о тогдашнем руководстве страны? О Горбачёве?

— Горбачёв много навредил. Сокращать выпуск наручных часов мы стали, потому что Горбачёв с таможней никак не работал, и китайцы стали тоннами везти подделки. Никаких дозоров, ничего — китайцы прие­хали, заплатили таможне, и всё. Наши часы стоили, допустим, десять рублей, а их подделки — два рубля. И я тогда много сделал для того, чтобы наши часы пошли на экспорт. Правда, получил от республики нагоняй за то, что в США подписал контракт на поставку часов «Буря в пустыне» — для солдат и офицеров, которые воевали в Афганистане, в Ираке. И это восприняли так, что Цивилин сделал часы для тех, кто воюет с мусульманами.

Начали мы тогда думать, как, в условиях сокращения выпуска продукции, сохранить рабочие места. Начали выпускать водосчётчики. Хотя нам говорили: «Вы что — дураки? Кто воду считает?». Когда в Казани сдавали дом с водосчётчиками, был там Чубайс. И он не знал, что такое водосчётчики. А мы-то ведь хорошо познакомились с белорусами, а им, если не путаю, датчане подали идею водосчётчиков. И потом создали предприятие «Бетар»: «Беларусь — Татарстан».

Так что начали мы делать водосчётчики и хорошо их доработали. Но на нас здорово из-за этого обиделись южане — грузины, армяне. Первые водосчётчики, которые они у нас покупали, на ночь выключались, а струйка всё равно в бочку текла, и бочка за ночь набиралась. «А теперь вы сделали такое, что даже не капает!» И вот они на это обиделись.
Также начали газовые счётчики выпускать… Время тогда было очень сложное, казанский оборонный завод «Элекон», чтобы чем-то себя загрузить, выпускал прищепки для сушки белья… Это при том, что Горбачёв хотел противостоять Рейгану в оборонном проекте «Звёздных войн». Это не получилось, потому что Горбачёв ни в чём не разбирался. Но деньги большие выделялись. Меня особенно поразили расходы на логистику. Из Финляндии планировалось везти в Чистополь «финский модуль» по железной дороге, то есть в Нурлат и оттуда в Чистополь, москвичи хотели так заработать денег. Мне удалось эту перевозку переориентировать на Волго-Балтийский канал, и чтобы финские корабли приходили непосредственно в Чистополь.

— В 90-е годы было труднее?

— В 90-е годы многое было проще, я был более свободен и многое сам решал. Конечно, Ельцин всё разгромил. Я помню хороший станкостроительный завод в Москве на Савёловском вокзале — его превратили в рынок. Это был бардак, денег не было. Философия 90-х была — «нам не нужны самолёты, мы всё купим за нефть». Но многое удавалось сделать, задействуя бартер и личные связи. Например, завод «КамАЗ» поставлял нам три самосвала, а мы выполняли их заказы. И, конечно, в это время появились бандиты, которые требовали, чтобы им «давали». Пришлось раздробить завод, и я сделал всё, чтобы завод превратить в технопарк.

— Чем запомнились двухтысячные?

Ну, например, в 2007 году пробовали мы получить дополнительное финансирование для института и для благоустройства. Минтимер Шарипович Шаймиев тогда в Казани принимал Президента Путина, а министром экономики и развития был Греф, он тоже приехал в Казань. Там был наш стенд, красивый, с часами, с воен­ными фотографиями. Я пытался с Грефом поговорить, но он отговорился тем, что, мол, «видел я ваши бумаги, но их надо дорабатывать». А что дорабатывать, если уже все, кроме него, всё подписали? Мне потом объяснили, что наш проект не подошёл Грефу тем, что недорогой, уже всё построено, и нам надо-то всего три-четыре миллиона. Вот если б было пятьдесят миллионов — он бы заинтересовался.

Беседовала Татьяна Шабаева