РИНАТ ХАНАФЕЕВ: «ХОЧУ ПИСАТЬ ЛИЦА И ИСТОРИЮ СВОЕГО НАРОДА»

Уроженец Чистополя Ринат Ханафеев сперва стал известен как художник в Киргизии, но, бывая на Родине, открыл новое пространство идей. Сегодня его работы — большие, красочные, исполненные смысла — выставляются во многих странах, и он охотно привозит их в Чистополь. Сейчас в Исламском центре (ул. Нариманова, 74) проводится его выставка «Посади яблоню, сынок».

Ханафеев — художник, привыкший к масштабу, и даже в относительно недолгой беседе с ним мы затронули большие темы: почему картина — раскраска мысли, как правильно выставлять картины, откуда берутся идеи и почему в Чистополе не появилась настенная живопись, которая оживила бы историю города.

— Ринат Салимзянович, вас долго не было в Чистополе?
— Я уехал отсюда в шесть лет. Но потом мы почти каждый год приезжали. У мамы ведь здесь оставались братья и сёстры. Но художником я стал сюда приезжать с 2021 года. Объявил себя здесь художником. А раньше — просто приезжал отдохнуть: баня, пиво, братья… Был просто гость, кунак.

— Что остаётся в душе художника от Родины, когда он уезжает?
— Я это понял только в 2021 году. Мне в Киргизии было комфортно — и сейчас комфортно. Но тяга к Родине была. Я стал выставляться рано, ещё со студенческой поры стал заметненький… Но родина есть родина, и когда открыл для себя татарскую тематику — она оказалась такая интересная, обширная! Я её задел, почувствовал — и с тех пор пишу татарскую тематику. Джукетау — место силы для каждого чистопольца. И сейчас у меня выставка по Джукетау в полный рост работает. Я раньше уже выставлялся в Исламском центре.

— Скажите: Ислам ведь запрещает рисовать людей?
— Запрещает.

— А вы рисуете.
— А я рисую.

— И проводите выставки в Исламском центре.
— Да. И их хорошо принимают. Я же художник. Я пишу реаль­ные вещи. И как же иначе можно написать? Я пишу то, что вижу и чувствую, то, что, думаю, будет важно. Люди — непременная часть мира для меня. И никогда у меня не было проблем с тем, чтобы выставлять работы в Исламском центре. Они сами привозят мои работы сюда. И даже попросили оставить их здесь подольше: я хотел 25-го апреля забрать, а попросили оставить до 29-го, потому что здесь будет празднование дня рождения Тукая, и у меня есть триптих о Тукае.
— Вы ведь и театральный художник? У меня, когда смотрю на ваши работы, возникает чувство, что вы в них не художник-оформитель, а режиссёр. Вы ставите спектакль, там разворачивается какое-то действие… У вас есть это в замысле? Вы писали декорации — а теперь ставите представления?..
— Есть такое, да. В первую очередь мне важна мысль. Натюрморты есть кому писать, а мне действительно хочется спектакль поставить. У меня триптихи, диптихи, полиптихи… Мне, честно сказать, скучновато писать одинарные работы. Мой стиль — интегральный реализм. Интеграл —
это мелкие частички, мелкие мысли, которые объединяются в одну цельную мысль, в одну большую историю. Я не боюсь
размера. Театральная деятельность научила меня писать пятнадцать метров в ширину, десять метров в высоту… И холсты у меня большие.

— Когда вы даёте картинам название, вам важнее выразить свою мысль или намекнуть на что-то зрителю? Или вы вообще о зрителях не думаете, когда называе­те картины?
— Не думаю. Я хочу оставить там какую-то тайну.

— Но если вы хотите оставить тайну, загадать загадку, — значит, хотите, чтобы кто-то её разгадывал…
— Ну, в этом смысле — да, конечно. Загадка должна быть везде. «Жёлтый глаз белой цапли» — и все ищут на картине цаплю… А на самом деле так зовут собаку, которой цапля выклевала глаз. Иногда бывает, что люди о картинах говорят такое, о чём я даже и не думал. Это тоже классно. Не надо мне обязательно мои мысли повторять — у вас своя голова есть.

— Как сказывается ваше душевное состоя­ние на том, что и как вы пишете?
— Работа ведь пишется не в один день, не в одно состояние. Она пишется, например, полгода, и за это время было плохо и было хорошо. Где-то что-то тебе непонятно — побежал к компьютеру, поискал — «ух ты, оказывается, всё не так было!», и уже по-другому думаешь, детали меняются. Сначала надо собрать всю мысль в кучу. А потом — очень легко: берёшь и раскрашиваешь мысли.

— То есть картина — это раскраска мысли?
— Да. Я давно так работаю. Но к этому не сразу пришёл. Раньше я был обыкновенный реалист, учился в хорошей школе, в Киргизском государственном художественном училище. Мне очень повезло с преподавателями.

— В том, как вы развешиваете картины на выставке, тоже есть замысел?
— В каждом зале есть почётные места для работ. Это места, на которые зрители будут смотреть во время открытия. Может быть, они не будут слушать меня и ведущего — но будут смотреть на картины. Это самые видные места. Вот на видном месте картина «Тамга», которая посвящается этому году, когда Казань носит статус культурной столицы исламского мира. Тамга — знак беспроблемного пересечения территории. И здесь тоже история в развитии.

— Есть разница между электрическим и дневным освещением для картин?
— Есть. Картины должны в первую очередь смотреться при дневном освещении. Но не всегда это получается. Наши выставочные залы, за редкими исключениями, для этого не приспособлены. При дневном свете — естественный цвет. Некоторые работы при искусственном освещении теряют цвет и теряют смысл. Цвет может очень о многом говорить. Вот, например, художник долго мучился, подбирал цвет рассвета. Наконец, подобрал, принёс на выставку — и при электрическом свете цвет пропал! Этот вопрос часто стоял у Врубеля. И я его понимаю. Это мой первый учитель. Ещё Филонов, Климт, Петров-Водкин. Я их добросовестно изучал, копировал, пытался понять. В своё время я, не жалея денег, покупал огромные альбомы — сейчас таких альбомов не найти. Мне это посоветовал преподаватель, академик живописи Валерий Аркадьевич Ким. Говорил, что они пригодятся. Я послушался, но тогда не понимал, как они могут пригодиться. Полистал и закрыл. Но он был прав. Они мне сейчас очень пригодились, я копаюсь, смотрю мазочки, в какой технике это написано… и почитать очень интересно.

— Биография художника влияет на то, как он пишет?
— Влияет. Врубель был несчастный человек. Климт — очень странный. Петров-Водкин был трезвенником. Филонов умер в блокадном Ленинграде. У него просили работы продать на запад, а он не продал, сказал, что его работы должны остаться в России. А продал бы — был бы при деньгах и не умер бы от голода.

— На ваших картинах часто присутствуют тактильные, фактурные моменты. Для чего это нужно?
— Это мой конёк. Вот на картине «Посади яблоню, сынок» вокруг яблок в саду моего деда наклеена солома. Это не сильно важно, но даёт разнообразие работе, что-то добавляет в неё.

— Но ведь у людей появ­ляется желание потрогать картину!
— Ну и пускай. Главное, чтобы не скарябали. Бывает так, что художники для разнообразия и запахи добавляют в картину. У меня один приятель яблоки написал, а сзади на подрамник налил пахучий яблочный шампунь. И всем говорил: «подойди поближе, посмотри мои яблоки». Человек подходит — надо же, действительно яблоками пахнет! Какой молодец!.. Но я так не делаю.
— Помню вашу картину «Ночная бабочка», где тёмной краской изображена проститутка в Казани на улице Баумана. Мне показалось, глядя на эту картину, что вы не осуждаете, а жалеете эту девушку…
— Так и есть. Жалко мне её. На Баумана много таких. Я её не писал с натуры. Просто у меня в голове отложилось состояние этой девчонки, которая — ну, глупышка, жизни не знает, лезет в эту грязь, зачем?.. Мне стало её жалко. Осуждения нет — жалость.

— Мне тоже кажется, что у вас больше тёплого, доброго отношения к людям. Скажите: с какого возраста лучше смотреть ваши картины, чтобы понимать?
— Ребятня, конечно, многое не поймёт. Это для более зрелых людей.

— А не случится так, что дети будут рассматривать ваши картины как иллюстрации к сказке? Битвы, дети на конях… У нас ведь есть традиция сложных иллюстраций к сказкам — например, Билибин.
— Да, правда, Билибин — это почти для взрослых. Может случиться такое.

— Знаю, что вы любите книги Чингиза Айтматова…
— Это самый любимый мой писатель. У меня очень много работ по Айтматову. Он обширный автор, у него тематика и историческая, и современная, и философская, и фантазийная. Я его всего прочитал, хотя многое не понял. «Плаху» не понял, её надо ещё раз прочитать. Но она меня задела, я по «Плахе» триптих написал. И очень удачно, он у меня полетел по выставкам. И в Китай, и в Турцию… только через полтора года ко мне вернулся.

— А Пастернака вам почему захотелось написать?
— Захотелось что-то написать про Чистополь. Раньше я Пастернака, честно сказать, не читал. А почитал — и понравилось. Полюбил его — и написал. И картина эта осталась в Чистополе.

— У вас на картинах много животных и деревьев. Это от любви к ним?
— Да, я живу в селе и очень люблю животных. И голубей держу, и разные виды декоративных кур, и овчарки-умницы у меня. Животные всегда рядом со мной, а раньше, когда сыновья при нас жили, у нас вообще была ферма и стадо. Животные — наш мир и наш кайф.
Деревья важны. Например, я каждый раз приезжаю в Чистополь на автобусе. Останавливаюсь на улице Урицкого. Иду — и вижу три тополя-великана. Каждый год они меня встре­чают, на протяжении почти всей жизни. Я хотел их сперва просто написать красивыми деревьями. А потом пришла мысль, что Сергей Кронберг сажает деревья в Чистополе. Так появилась идея и картина «Чистопольские великаны», с большими деревьями, маленьким саженцем и профилем Сергея.

— Что ваши сыновья думают о ваших работах?
— Они их любят. Один сын у меня в Америке живёт, он айтишник. Приезжал — и шесть-семь работ забрал туда, чтобы дома повесить. Чтобы какая-то частичка меня возле него была. Сыновья — первые зрители мои. Жена у меня художник-декоратор, заслуженный деятель культуры. Тоже первый зритель. Она имеет право сказать, что ей не нравится.

— Это на вас как-то влияет? Есть люди, которые могут сказать, что им не нравится — и вы к этому прислушаетесь?
— Елена Сергеевна Шнырёва — мой искусствовед. Она ведёт меня уже лет сорок, помогает мне. Я ей отсылаю работу, и она иной раз как начнёт меня наказывать! Я ещё студентом был, когда она меня приметила. Она у нас читала историю искусств. И если она скажет «это не пойдёт» — я начинаю задумываться.

— Есть у вас залы, где вам особенно нравится выставляться?
— Шикарный зал в Зеленодольске. Я такого и в Казани не видел. Ему лет пять, наверное, но он создан по всем правилам освещения. И он — огромный. Жаль, в Чистополе нет подобного пространства. И даже не знаю, к кому обращаться по этому поводу.

— Сергей Кронберг рассказывал, что у вас с ним была задумка насчёт муралов, настенной росписи на сюжеты из истории Чистополя.
— Да. И я согласился, я бы и художников привёз. Я уже эскизы составлял. Три-четыре художника уже нашёл. Но всё упёрлось в средства и, может быть, в нежелание чиновников добиваться разрешения на создание таких картин. Хотя это небольшие деньги. Зависит от количества работ. Если говорить о 20-25, то необходимая сумма 5-6 миллионов рублей.

— Откуда вы черпаете идеи для картин?
— Ох, у меня в голове целая полка. Жизни не хватит. Она всё забивается и забивается.

— Значит, приходится расставлять приоритеты. Как вы это делае­те? Что самое главное?
— Бывает «что нужно» и бывает «что хочется». Что хочется — важнее. Я не коммерческий художник. Я хочу про Татарстан больше писать. Лица, историю своего народа. Татарская история для меня — это почти непаханое поле. Там пахать и пахать! Сейчас я хочу мыслить о Казани, писать триптихи. Хочу писать Свияжск. В Чистополе — есть мысли про мечеть «Нур», очень хочется написать лица моих чистопольских друзей, мою маму. Можно даже собрать выставку о Чистополе. Когда это совершится — я ещё не знаю.

Беседовала
Татьяна Шабаева.

Фоторепортаж Ильи Сологуба